Отрывок 5

Та, которой дали имя, Шайтана Рашидова, декабрь, 1991 год.

 

Он забрал ее оттуда.

Стоило это совсем недешево, и понимание того зачем он это сделал, так и не посетило Беслана.

Он практически купил себе эту женщину подростка и теперь не знал, что ему с ней делать.

Непонятно откуда взявшаяся уверенность в их схожести, не дала ему возможности пойти на попятную. Та сила. Не физическая. Физически девчонка была слаба как новорождённый котенок. Но глаза. Такие глаза были у него самого. И иногда у его брата. Чтоб так смотреть, нужно было пережить много всяких не очень хороших событий. И Беслан хоть и огрубел душой, все же не смог пройти мимо девочки с такими же глазами.

Немо был зверски недоволен. Эта тихая ярость пугала непосвященных сильнее разбросанных вещей или яростного крика. Но ему было не страшно. Он знал брата, и точно знал, что тот считается с его мнением и как бы ни был зол или разочарован – поддержит его во всех начинаниях.

— Я забираю с собой эту девочку.

— Бес ты с ума сошел. Нет. Я говорю тебе — нет.

Немо зря так четко чеканил свое злое – нет! Это было все равно что помахать красной тряпкой у быка перед носом и надеяться, на то что он спокойно пройдет мимо.

Он накинул на волчонка свое пальто, так про себя назвал девочку, и они вышли на улицу. Она не сопротивлялась, но и особой радости по поводу перемены своего статуса не ощущала. Казалось, ей вообще было все равно что с ней делается. Заторможенность и какая-то одеревенелость сквозила в каждом ее движении. Беслан списал это состояние на наркотический дурман. Жалко было смотреть на нее, похожую на бездушную, пластиковую куклу. Неестественно прямую с осоловелым выражением лица.

Он усадил волчонка в машину.

— Теперь тебя зовут Шайтана. Шая. Поняла?!

— …

— Не молчи. Я хочу, чтоб ты со мной разговаривала. Расскажи мне про себя. Я хочу знать о тебе все.

Его накрыло мощным приступом острой жалости, когда он посмотрел в ее бледное бескровное лицо. Естественно, она не собиралась разлиться соловьиной трелью, да и сам Бес не ожидал этого от нее в первый же час знакомства. Он пока сам находился в странном для себя состоянии. Хотелось разобраться в себе и в своих мотивах, а потом решать, что делать с ней дальше.

— Мы сейчас поедим домой – сказал он уже совсем другим тоном, отмечая, как девочка вздрогнула всем телом от непривычной для нее в последнее время теплоты и участия.

Погода портилась, и неожиданно сорвался сильный ветер и пошел дождь. Глухо и так уютно урчал мотор, пока они очень быстро проносились мимо домов, машин, мостов.

Белая лента дороги увозила их далеко от шума, движения, огней большого города.

Беслан уже смирился с тем, что выкупил глухонемую от рождения, когда она вдруг заговорила:

— В этом году мне исполнилось семнадцать лет, и месяц назад у меня умерла мама.

 

Прошло два месяца.

Рашидов очень устал.

Он делал для Шаи все.

Покупал новую одежду, вплоть до нижнего белья, потому как она своим туалетом совсем не интересовалась.

Сладости. Игрушки. Компьютер. Ни к чему она толком не притронулась.

Казалось, ее ничего не могло заинтересовать.

Пустые, без всякого выражения глаза девчонки, иногда просто пугали Беса. Ему порой казалось, что она умерла. В тот день, когда похоронили ее мать. И теперь почему-то сохранившая способность двигаться оболочка, никак не могла упокоиться.

Он почти ненавидел ее за это безразличие ко всему, включая саму себя. Ей было все равно как она выглядит. Ни разу за все это время он не поймал ее на простом разглядывании себя в зеркале. Она регулярно ходила в душ, но не расчесывала волосы, и не пользовалась той горой косметики, которую по не знанию, что же нужно женщине, купил Бес. Он просто смел в магазине несколько полок сразу и понес к кассе – надеясь, что все что нужно было женщине там есть. Но она не пользовалась ничем. И никак не реагировала на его щедрость или подарки.

Казалось, еще чуть-чуть и Бес сорвется. Он уже начинал жалеть о своем преждевременном решении забрать ее в свой дом.

В тот день, когда его терпение окончательно иссякло, с утра повалил сильный снег. Большими рваными хлопьями он падал с неба, плавно оседая на машинах, домах, куртках прохожих.

Он выехал в снегопад из Киева. Купил очередной подарок Шае. Маленького щенка Хаски. Подарок с намеком.

Он резко тормознул на повороте, машину занесло.

Скользко.

Еле смог ее выровнять, выехав на встречную полосу.

Он открыл крепко зажмуренные глаза, и ему тут же захотелось закрыть их снова. На машину Беслана, с большой скоростью несся двухъярусный автобус.

Пришлось быстро реагировать, снова резко крутануть руль, и его вынесло в придорожный кювет.

Вокруг стояла абсолютная тишина. И казалось, на многие километры нет ничего живого, только белый, пушистый, и такой опасный как оказалось снег.

Когда Бесу говорили, что в минуты наивысшей опасности перед глазами проноситься вся жизнь, он только многозначительно кивал, но на самом деле никогда не переживал такого в реальности. В минуты своего наивысшего напряжения он был максимально собран, и ни о чем другом как, о решении проблемы не думал. Но сегодня. В тот момент, когда ему показалось что все кончено, и он уже не выберется из этой передряги, перед ним очень четко пронеслась вся его недолгая жизнь с волчонком. Он даже успел подумать о том, что с ней будет если его Беса не станет. Ему так остро захотелось сейчас прижаться к ней, и просто вдохнуть запах ее тела, который оказался неожиданно приятным. Он всегда имел дело с надушенными и умащенными женщинами. Дорогие духи, качественная туалетная вода. Все эти запахи перебивали естественный аромат тела напрочь. Ему захотелось обнять ее. Согреть своими ладонями холодные мелкие кисти ее рук и почувствовать взаимность.

Бес иногда сам пугался силы своих чувств к ней. Таких яростных, горячих, неожиданных. Он никогда до этого не думал, что можно чувствовать такое по отношению к женщине. И за такой короткий промежуток времени. Страсть это не любовь. Теперь Беслан как никто другой мог назвать между этими двумя чувствами, существенную разницу. Теперь он знал, что такое влюбится в человека с первого взгляда. Как это, когда не думаешь о своем удовлетворении и лихорадочно ищешь способы порадовать того, кого любишь. И как это любить без надежды на взаимность. Но и это не мешает чувству свободно и легко разрастаться внутри. Опалять огнем и замораживать холодом и все это в минутную разницу. Вот ты чувствуешь счастье и тут же отчаяние и эмоции смешиваются. И настроение скачет и меняется в интервале – час, минута, мгновение.

Ему казалось — все что происходило между ними, воспринималось гораздо острее чем раньше. Каждый день ждал, что возможно сегодня она посмотрит на него другими глазами. И если было больно, то до умопомрачения. Если хорошо, то так же обжигающе сильно. Именно тогда все его существо охватывал страх.

А если я никогда не буду ей нужен?

Любовь, как он всегда думал, делает человека слабым, но теперь понимал, что и сильным одновременно. Потому как признаться самому себе в любви к женщине оказалось для него сложно и так легко одновременно. Кто не любил тот не поймет. Он сам раньше не понимал.

Чуть не умер… проклятый снег.

Всю дорогу назад, он ехал очень медленно, и только когда показались знакомые серые ворота, немного расслабился. Он всегда любил свой дом, построенный по его личному заказу, и обставленный им самим причудливыми вещами, которые он то и дело привозил из-за границы. С его работой – личное пространство – было опасной блажью, но он позволил себе ее. У Беса долгое время не было ничего своего, и теперь, когда появилась возможность позволить себе то чего хотел – шел на риск.

Бес зашел в дом. Там было тепло и чисто. Шая сидела в большом кожаном кресле возле окна. Все в гостиной лежало на своих местах, и даже если бы сюда сейчас явилась бригада уборщиков, они не нашли бы ни одного изъяна в этой стерильной, аккуратно прибранной комнате. Хозяин этого дома знал, зачем она этим занимается. Шая с остервенением убирала его дом уже достаточно времени. Натирала воском перила лестницы, до блеска полировала зеркальные поверхности столешниц и полок в гостиной. Она создавала вокруг себя эффект идеального порядка и чистоты. Девушка делала это для того чтоб утолить внутреннюю боль. Чтоб забыть хоть на минуту что там, в глубине все поломано и испачкано. Когда в чувствах царит неразбериха, очень хочется навести порядок в вещах, которые тебя окружают. Тогда создается иллюзия порядка в реальной жизни. Такое поведение, по мнению Беса, не могло решить ее проблему. Шая только пряталась за этой лихорадочной деятельностью, не признавая настоящей действительности. Даже не пыталась с ней бороться.

Бес подошел к ближе и положил ей на колени маленького испуганного щенка.

— Когда у тебя день рожденья?

Голос его был хриплым и прерывистым от нахлынувших чувств.

— Я тебе уже говорила.

— Повтори еще раз.

— Май месяц, 16 число.

— Неправильно. Сегодня 5 декабря. Сегодня день твоего рожденья.

Она безразлично пожала плечами.

— Пусть будет так.

Шая и без того старалась забыть все что было в ее жизни до того, как она встретила Беслана. Только память о матери, такая светлая, чистая память то и дело возвращало ее к делам минувших дней, не давая покоя ни днем, ни ночью.

-Тебе нравиться подарок, который я тебе принес?

Шая без всякого выражения посмотрела на маленький, теплый комочек, так доверчиво свернувшийся у нее на коленях.

Это существо нуждалось в ее заботе.

Неживой, тяжелый, взгляд, который Бес то и дело замечал за девушкой, на этот раз просто вывел его из себя.

— Ты никогда не забудешь, да?! Ты никогда не сможешь жить нормальной жизнью, правда?!

— Чего ты от меня хочешь?

И снова этот бесцветный голос, который только подлил масла в огонь.

— Да чего от тебя можно хотеть? Ты как кукла! Неживая, сломанная кукла. Я ошибся тогда в тебе…

Его голос сорвался на крик.

— Мы с тобой совсем непохожи.

Так глупо Бес себя еще не чувствовал. Все это со стороны попахивало дешевой мелодрамой, если бы так живо не затрагивало что-то у него внутри.

Одной крови, характера, силы воли, духа…

— Ты бездушная и слабая.  Я никогда бы не сдался. Не отпустил бы руки и не позволил памяти сделать из меня живой труп. А ты. Ты мне чужая.

Он уже почти кричал во весь голос и успокоился только тогда, когда щенок от страха начал легонько, а потом все громче и громче поскуливать, что грозило перерасти в испуганный вой.

Бес почти утратил над собой контроль, и ему на мгновение стало по-настоящему страшно.

— Ты такая! Я чуть не умер по дороге сюда. Выехал в метель, чтоб купить тебе подарок и порадовать. И знаешь, что я понял? Понял, что не стоит тратить свое время на тех, кто того не заслуживает. Когда человек сам себе не хочет помочь, никто не в силах сделать это за него. И я не смогу. Я не могу тебе помочь.

Он сорвался. Перехватило дыхание. Ноги казались такими слабыми, что Бес не удержался от искушения, и сел прямо на пол, облокотившись спиной о стену.

Мужчина закрыл глаза и сделал глубокий вздох, тщетно пытаясь восстановить дыхание.

Послышались шаги. Промелькнула мысль, что, если эта девочка сейчас уйдет от него, он не будет ее удерживать. Хотя знал, что вместе с ней уйдет что-то необычайно важное из его жизни. Уйдет и он ничего не сможет сделать, потому как она ему не принадлежит. Он добровольно отдал два месяца жизни, и хотел отдать ей всю остальную без остатка.

Шая села на пол рядом с ним, и положила голову на его плечо.

Кроме этого, человека у нее никого не было. Никто и никогда, кроме матери, не заботился о ней так долго и терпеливо. Она чувствовала, что, обижая его, делает что-то гадкое, ей несвойственное.

Он прав. Пришло время взять себя в руки. Я живая, а все что было – нужно отпустить.

— Я постараюсь Бес. Я не сломана. У меня просто все болит, и я не знаю, что с этим делать. Прости меня, пожалуйста.

Он постарался не выдать себя ни словом, ни движением, но в голосе его было столько нежности, которая сама собой выдала его с головой.

— Мы справимся с этим вместе, волчонок. Только позволь мне тебе помочь. Не кусайся и не отталкивай меня каждый раз, когда я пытаюсь к тебе приблизиться.

Она уткнулась лицом в его шею, с жадностью впитывая в себя мужскую силу, тепло, надежность, а он обнял ее свободной рукой, продолжая смотреть в окно.

Снег красиво оседал на землю. До утра, наверное, наметет целые сугробы, которые и за пару часов лопатой не раскидаешь. А здесь в доме, было очень тепло и уютно. Мужчина гладил костяшками пальцев ее руку, не подозревая раньше, что способен на такую нежность.

Бес просидел так около часа, позволяя себе только гладить ее. Легонько перебирать спутанные, темные волосы. Тренированной годами силой воли, сдерживал в себе желание обнять по-настоящему, не отпускать, показать насколько сильно его желание любить и защищать ее.

 

С тех пор прошло еще два месяца. Шая немного изменилась.  Стала отвечать на его вопросы. Спрашивать сама. Лаки ходила за ней как привязанная. Маленький щенок начал расти, и обнаружил за собой агрессивный, своевольный характер. Она обожала Шаю, и милостиво терпела Беса. Щенок действительно был чересчур активным. И очень часто занимался разбоем, в доме, когда Шая и Бес куда-то уезжали, оставив ее одну.

Бес окончательно уверился в том, что купил себе в дом настоящего монстра, когда эта умница научилась лапой открывать дверцу холодильника и таскать оттуда его любимый сыр, и колбасу сервелат. Он даже стал покупать кучу разных сортов колбасы и сыра, но Лаки таскала именно его любимые сорта, будто метила территорию. Таким образом, она показывала своей хозяйке, как ревнует ее к другим.

Бесу даже показалось, что его жизнь стала потихоньку налаживаться. Таких отвратительных сор, как та, памятная, два месяца назад, у них больше не было. Хотя тот факт, что его ненамеренная жесткость подтолкнули девушку на путь выздоровления, был не оспорим.

Только одно его очень огорчало. Немо. Его брат никак не хотел признавать девчонку.

— Твоя очередная блажь! Скоро она закончиться. Мне только стоит немного подождать, а потом сдержаться, и не сказать – я же тебе говорил.

— Ты ошибаешься.

— Не думаю.

Такие разговоры происходили с частотой раз, а то и два раза в месяц.  И никто не хотел уступать. Одинаковые характеры, одинаковая сила воли и упрямства.

Нужно просто еще немного подождать, и он одумается.

Но, по-видимому, такими категориями мыслили оба брата, потому как, ни один из них не смягчался, и примирение откладывалось на неопределенный срок.

 

В то утро Немо приехал, как всегда один. С очередным заданием.

Их работа нравилась Бесу, и до встречи с Шаей, она была смыслом всей его жизни. Хотя сейчас очередное дело было не совсем кстати.

Он наблюдал как брат припарковал машину около дома, и через минуту в прихожей послышались шаги.

Мужчины тепло пожали друг другу руки, а потом после минутного колебания крепко обнялись.

— Ты один? Где — Эта?

Немо был родным для Беслана человеком, но тот факт, что он упорно не хочет признавать Шаю, порядком действовал ему на нервы.

— У нее есть имя.

Брат равнодушно пожал плечами, даже Лаки получала от него больше внимания, чем ее хозяйка.

— Мне все равно, какое имя ты ей дал. Я хочу, чтоб она не путалась под ногами, когда я буду вводить тебя в курс дела.

Теперь настала очередь Беса равнодушно передергивать плечами. Он прекрасно знал силу братского упрямства, и поэтому не пытался с ним спорить. Немо и Бес были очень похожими как внешне, так и внутри. Оба сильные, упрямые, агрессивные, и жесткие, но Бесу досталось немного больше славянского, от матери, и характер его впоследствии так и недобрал твердости и такой бескомпромиссности, на которую был способен Шамир Рашидов, его брат.

Их отец, прибывший в СССР во время одной из научных конференций, страстно влюбился в девушку, которая занималась оформлением праздничного банкета. Значительно позже он понял, что она была просто сменщицей главного администратора, и они познакомились совершенно случайно. Он влюбился в нее как ненормальный. Задержался в Советах еще на две недели больше положенного срока, а после предложил ей выйти за него замуж. Судьба, рок, называйте, как хотите, но ни одна женщина за всю его жизнь не волновала его так сильно.

Мария Злотникова очень сомневалась в правильности принятого решения. Выйти замуж это означало поменять религию, хотя Али обещал, что не будет торопить ее с принятием этого решения. Хотя девушка была воспитана в принципах яростного атеизма, бабушка ее все же окрестила еще в детстве, и в ее доме в углу на стене всегда висела икона Николая Чудотворца. Она колебалась также, наслышанная об их жестоких ревнивых характерах, но Али уверил ее в том, что, если она когда-нибудь захочет уйти, он не станет держать ее насильно.

Турок говорил с ней так нежно, был настолько ласковым и внимательным, ухаживал так красиво, к чему совершенно не привыкла обычная советская девушка сирота к тому же от рождения, что она, наконец, сдалась. Напор был слишком сильным, чтоб у нее хватило сил ему противостоять.

Через два месяца они поженились. Международный брак в то время был большой редкостью, поэтому Марию отпустили за границу очень нелегко, но Али и тут был очень настойчивым. Какое ему было дело до всяких там бюрократических моментов, когда кровь его кипела от одного только взгляда этой красавицы славянки.

Они прожили вместе шесть лет. Мария так и не приняла мусульманства, поэтому в семье Али с ней вообще не считались. Его родственники очень боялись того что она европейка, и спокойно сможет подать на развод и уехать в случае чего из страны. Али как будто не замечал того, как тяжело ей живется. В Турции царили другие законы. И женщины тут были в иных правах, чем в Советах. Рождаясь здесь, в таких семьях, они впитывали это с молоком матери, а Марии, впервые столкнувшейся с подобным обращением, было очень тяжело. Через год после их свадьбы, когда она была беременной, Али женился еще раз. Это был просто дипломатический брак, но вторая жена сразу стала главной из-за религиозных правил, и он частенько наведывался к ней в спальню, что было для Марии смерти подобно. И хотя она понимала, что это отец Али настоял на таком решении, она медленно умирала от тоски, унижений, и ревности к мужу.

Ему она ничего не говорила. Он итак должен был понимать, что чувствует жена. Решать, что для него важнее — любовь или воля родителей. В мусульманских семьях очень уважалось мнение отца, и Али раннее уговоривший его на брак с женщиной иной веры, не мог ослушаться его еще раз. Поэтому Марии пришлось смириться с присутствием еще одной женщины. Он по-прежнему был к ней внимателен и в двоеженстве он не признавал за собой греха, и тем более не догадывался о чувствах мучающих его любимую жену.

В тот день, в который она родила ему сразу двух сыновей, Али Рашидов по праву считал самым счастливым днем в своей жизни. Он не помнил себя от счастья, назвал близнецов Бесланом и Шамиром, не поинтересовавшись даже, как бы жена хотела назвать своих собственных сыновей. Радость так застилала ему глаза, что он не заметил грустного выражения, прочно поселившегося в глазах жены.

Прошло еще немного времени, и Мария с ужасом заметила, что вообще перестала смеяться. Она подавляла свое раздражение обиду, злость, до тех пор, пока у нее не начались серьезные головные боли, которые позже переросли в постоянные сильнейшие мигрени. Ее мальчики, будучи подвижными детьми, находились при ней очень мало времени, и бывало, случалось так, что она прикованная к постели своей болезнью, не видела их неделями. Только Беслан приходил к ней чаще, чем даже собственный муж. Ее маленький сын, очень привязался к матери, и, будучи не по годам смышленым понимал, как трудно той оставаться столько времени одной.

Али Рашидов же наблюдая за тем, как тяжело болеет его жена, старался ее не беспокоить, во всех отношениях. Вскоре он вообще перестал наведываться в ее спальню, что делало существование Марии еще более унылым. Без его ласк, мужского внимания, тепла она еще сильнее чувствовала, что находиться среди чужих людей, в чужой стране.

Прожив вместе, еще пять лет, Мария, наконец, не выдержала. Она попросила у мужа развод. Али был в шоке. Потом в ярости. Ему не удавалось переубедить свою молодую жену не поступать так с ними. Она ничего не желала слышать про то, чтоб остаться еще хотя бы на год в этой стране. Женщина так сильно устала от чужого быта, что временами жалела о том, что вообще встретила Али Рашидова. Но один взгляд, брошенный на своих любимых сыновей, смирял ее с горько прожитыми годами в Турции.

— Да что плохого ты видела от меня, за эти годы? Я бил тебя? Наказывал? Заставлял работать?

Поначалу злость на Марию просто раздирала Рашидова на части, но потом злость сменило всепоглощающее отчаяние, когда он понял, что его мягкая и нежная доселе жена, непреклонна в своем решении.

— Я хочу назад в Советы. Там мой дом. Я не могу жить в чужой стране.

— Ты шесть лет жила в Турции! Шесть лет могла, а теперь вдруг не можешь?

Мария и так очень болезненно переживала свое решение, и агрессивность Али не приносила ей облегчения.

— Я жила здесь Али? Я существовала. Ты хоть раз спросил меня, как я тут уживаюсь с твоими родными? Или как я отношусь к тому, что ты женился второй раз?

Муж слегка нахмурился и больше не поднимал на нее глаз.

— Ты же прекрасно знаешь, что я не мог отказать отцу. Я и так пошел против его воли, когда мы с тобой поженились.

— Да я знаю.

Она устало прикрыла глаза. Головная боль снова начинала мучить ее.

— Я все прекрасно понимаю. Али я люблю тебя, всегда любила, и любить буду, но я не могу здесь больше находиться.

Из-под закрытых век на щеки медленно скатились две крупные горячие слезы. Она встретилась с ним взглядом и слезы уже ничем не сдерживаемые полились из глаз уверенными ручейками.

Мария говорила тихо, голос был слабым, но Али еще никогда ранее не видел столько решимости в ее глазах, и поэтому применил последний аргумент, который был способен ее удержать.

— Дети останутся со мной. Я не отдам тебе сыновей.

Мария еще долго сохраняла молчание, перед тем как ответить:

— Ты дал мне слово, что не будешь мешать, если я захочу уйти.

— Но я не обещал, что дам тебе право забрать моих детей.

Мария подошла к нему совсем близко и положила голову на плечо, легонько поглаживая кончиками пальцев тыльную сторону его ладони. Али всегда умирал от этой ласки. Так нежно и участливо ласкать его не получалось ни у кого. Он готов был на коленях умолять ее не уходить, но многовековая гордость, унаследованная от предков, не давала ему возможности так унизиться перед женщиной.

— Чего ты от меня хочешь? Ты рвешь мне душу на части, разве тебе не понятно?

У него сорвался голос от накативших чувств особенно обострившихся при нынешнем положении дел.

— Позволь мальчикам решать самим с кем остаться.

Лицо его приняло злое непримиримое выражение.

— Они слишком маленькие чтоб понимать настолько важные вещи.

— Решения, принятые сердцем, не могут быть неправильными.

Али промолчал, хотя в тайне был с ней согласен.

Все вокруг говорили ему, что он допустил ошибку, женившись на Марии. Он точно знал, что она была единственной женщиной, так глубоко поселившейся в его сердце. Ни вторая жена, ни родители, ни даже его собственные сыновья не значили для него больше чем она.

— Хорошо. Я сделаю так, как ты хочешь. И если они оба выберут тебя, я не запрещу им уехать. Но если и Шамир и Беслан захотят остаться со мной, ты уедешь домой одна. И я не заставлю детей покинуть свою родину и дом, только потому, что у их матери не хватило сил научиться жить их жизнью. Это мое последнее слово.


 

Scribbler