Ночная бабочка

Я помню ее красивой. Такой особенной красотой наблюдая за которой, становиться больно. Такой – что не желать ее, или не мечтать о ней просто нельзя.

Она была свободной и дерзкой. Легкой и одновременно самым тяжелым человеком, которого я когда-либо знал.

После, не раз встречая рассвет с бутылкой горячительного напитка в руках, я фантазировал. Представлял себе, что когда бог создавал ее, то соединил в ней несовместимое.

Задумчивую красоту луны.

Грациозность лебедя и игривость котенка.

Ласковое тепло меха, и силу магнита.

Затем он для остроты добавил – непостоянство ветра, слезоточивость дождя, хитрость лисы, трусость зайца, упрямство осла.

В результате появилась она.

Моя мечта.

Настоящая женщина.

Мне даже казалось, иногда, что я любил ее всегда. Даже тогда, когда не знал. Точно любил, потому, как ее невозможно было не любить.

Вера.

Серьёзное имя, не правда ли?

Ради нее, этой замечательной девушки, я был готов на все. Я скромно положил свое сердце и душу к ее ногам. А она не заметила. Прошла прямо по ним, легкая и свободная, не оступившись и не оглянувшись.

 

В первый раз я ее увидел в клубе. В одном очень известном, популярном, элитном клубе. Позже я приходил туда только с одной целью – снова увидеть ее.

И не подумайте, что я там был постоянным посетителем. К сожалению. Всего лишь очередной охранник, а в свободные от смены вечера имел право зайти туда просто так, чем пользовался, для того чтоб в очередной раз понаблюдать за Верой.

Хотя я и был на грани потери мужского достоинства, но и глупостью не отличался. Вера была птичкой не моего полета. Я бы не смог потянуть такую женщину, даже если бы работал по сорок восемь часов в сутки. А их было всего двадцать четыре.

И все же не смотреть на нее было выше моих сил.

 

Вера была танцовщицей.

Профессиональной стриптизершей.

Какое у нее было тело!

Пластика.

Все без малейших дефектов.

Есть же такие.

Бог их наградил красотой, а умом…

Вера была не такой.

Да, может быть на претендента нобелевской премии она и не тянула, но зато хитрости, и женской расчетливости ей было не занимать.

Она сама по себе была просто очаровательной. Натуральный, ярко рыжего оттенка цвет волос. Сочетание по-мальчишески короткой стрижки, с зеленого цвета глазами, и пухлыми, чувственными губам, также придавало ей особый налет сексуальности и этакой детской непосредственности. Когда она медленно кружила по сцене, устраивая свое неповторимое шоу, все представители мужского пола замирали. И я совершенно точно представлял себе, какие она будит в них чувства. Да и нельзя было не хотеть эту бестию, легко порхающую по сцене, изгибающуюся как змея, так красиво, легко, и грациозно.

И все же место рядом с ней всегда было свободно.

Она любила рестораны, красивые места, мишуру и фальшивый блеск богатой жизни. Но ни один мужчина, возивший ее по этим безудержно дорогим заведениям, не мог похвастаться тем, что она принадлежит ему. В этом понятии Вера была свободна. Может — это было частью, какого — то плана, может имидж такой, не знаю, но именно эта ее свобода, была для меня лучом света в той тьме ревности, которую я к ней испытывал.

И что унижало больше всего – я не имел права на эти мучения. Я был просто обычным обожателем в толпе мне подобных, и даже не самым достойным.

Я не могу передать те чувства, которые вызывал во мне вид ее обнаженного тела, вольготно расположившегося на стойке бара, с бокалом мартини на животе и полоской белой соли на смуглой коже загорелой, идеальной формы груди.

Мужчина подходил к ней, одним махом выпивал бокал, и языком слизывал эту полоску белой соли.

Я точно знал, стоило им это недешево. И все же не мог спокойно на это смотреть.

В такие моменты я не понимал Веру. Может, это действительно ей нравилось. Она смеялась как безумная, стреляла глазами, посылая всем вокруг воздушные поцелуи, и распевала в голос непристойные куплеты, отчаянно фальшивя, непонятно где услышанных раннее песен.

Все любили Веру. Была в ней какая — то тайна. Порочная изюминка, которую не могли разгадать, но притягивающая еще сильнее.

В ней удивительным образом сочеталась неповторимая, высокомерная жеманность и непосредственность настоящего ребенка улиц.

В тот единственный вечер, когда она подсела ко мне после выступления, я был на седьмом небе от счастья. Моя смена давно закончилась, и я по своему обыкновению просто остался в клубе на ночь, для того чтобы посмотреть ее выступление.

— Тебе нравиться, как я танцую?

Этот хриплый, глубокий голос, уверен, сводил с ума не только меня.

— Да.

— И это все? Я давно заметила тебя. Ты здесь работаешь на входе. Так?

Я не знал, что ей ответить. Я, вообще привык наблюдать за ней из далека, и поэтому не был готов к разговорам.

-Да.

-А ты многословен — пошутила она и улыбнулась мне так спокойно, без этой удали, фальши, которая присутствовала в ее обращении с другими мужчинами.

— Меня зовут Дима.

— А я Вера.

— Я знаю.

Мы просидели с ней так еще несколько минут, а потом она сорвалась с места и полетела куда-то в другой конец зала, к столику, за которым сидели трое мужчин. Костюмчик от Marco Bossi, рядом с ним Pierre Cardin, и Christian Lusso.

Я знаю для чего она это сделала. Она была такой простой, не потому что я внушал ей спокойствие — я просто не стоил каких-либо усилий.

Она наказывала их.

Давала понять тем, в дорогих костюмах, что их золотые печатки, кредитные карты в карманах — это не самое главное, важное, по крайней мере для нее.

Она, простая стрип танцовщица, заставляла их ждать.

Сильных мира сего.

И упивалась этим. Она упивалась чувством собственного превосходства, преувеличенным, почти болезненным тщеславием. Я разгадывал это по ее глазам, ослепительно красивым, для меня глазам.

Она проделывала это довольно часто. Подходила ко мне после выступления. Но я не питал никаких надежд. Ведь несмотря ни на что, я знал почему она это делает. Потом она вскакивала, легко и красиво. Жала мне руку. По-мужски крепко. Улыбалась и летела к ним.

Через весь зал, провожаемая взглядами откровенно восхищенными, и женскими и мужскими также.

Она была мотыльком, и бабочкой одновременно, розой и не раскрывшимся бутоном, который каждому хотелось непременно сорвать самолично.

 

-Я бросаю тебя. Слышишь? Я не могу так больше…

Она не плакала. Глаза ее были сухие, с розовыми, припухшими веками, и трогательно сложенными в аккуратный бантик губками.

Я забыл рассказать про нее. Это была Аня. Просто девушка, с которой мы жили вместе уже три месяца.

Она работала со мной в одном клубе.

Я не обманывал ее. С самого начала сказал, что мое сердце уже безнадежно занято.

Она только улыбнулась.

И Аня догадалась кто без остатка заполнил мою душу, хотя я не афишировал свою привязанность.

Может, заметила те взгляды, которыми я награждал Веру. Или, когда я после первого секса с ней назвал Верой, и сразу же заснул у нее на груди.

Она сама переехала ко мне. Я не заметил и этого. Только проснулся как — то утром и понял, что рядом со мной лежит чье — то тело.

Это была Аня.

Она была похожа чем — то на Веру.

Если стояла ко мне спиной закутанная в мой домашний халат, я представлял себе, что это ОНА. Что сейчас девушка моей мечты повернется ко мне лицом, на котором будет играть озорная, слегка порочная улыбка. Запрыгнет, легко, как кошка, ко мне на колени, и свернется калачиком в моих руках.

Аня поворачивалась.

Мечта таяла.

Хотя я думаю она догадывалась, о чем я думаю в такие моменты. И это было грустно.

И если вы думаете, что я не намеренно причинял боль, то вы ошибаетесь. Я даже делал это намеренно, жестоко с ней обращался, заставляя ее плакать, чувствовать ту боль какую чувствовал я. И потом, когда понимал, что она ощущает ту же пустоту, и отчаяние, обнимал, сидел с ней часами, укачивая в своих руках как ребенка, представляя, что укачиваю ее, мою Веру.

Так мы прожили довольно долго. Сначала Аня просто оставалась у меня, дней на пять, потом исчезала. Я правда замечал, что мои рубашки никто не гладит, не собирает по всей квартире разбросанные мною вещи, не готовит мне вкусных, горячих бутербродов на завтрак. По таким признакам я замечал ее присутствие. Или отсутствие.

Секс с ней всегда был однообразным, и вялым, только тогда, когда я разворачивал ее спиной к себе, выгибал так как мне хотелось, тогда закрыв глаза, я представлял себе…

Нет.

Я не бесчувственная скотина.

Я просто любил другую женщину.

А Аня?

Я честно предупредил ее с самого начала что сердце мое не свободно и вряд ли освободиться, даже если пытаться открыть его уютом, стопками глаженых рубашек, полным холодильником, молчаливым согласием и молчанием даже тогда, когда я бывал откровенным ублюдком. Я просто любил другую женщину, безумно, хронически без надежды на выздоровление.

Нельзя удержать мужчину покорностью, если его так тянет неприкрытая агрессивность, либо теплотой и мягкостью, когда он просто тащится от откровенной жестокости, эгоизма и манипуляции.

Она терпела.

А потом как — то без скандала и упреков собрала свои вещи и ушла, тихо прикрыв за собой двери.

Я не жалел.

Так значит должно было случиться.

Просто ее тихо прикрытая, ударила меня сильнее, чем громкий стук, либо сорванная с петель дверь.

 

Вера.

Она вызывала во мне такие бури чувств на какие мне порой казалось, до нее, я был не способен.

Я просто любил. Чисто. Без предрассудков. Такую, какой она была.

И я не слепой.

Я любил совершеннейшую дрянь, вертихвостку, жестокую кошку, я думаю не совсем способную на глубокие чувства, либо на сострадание. Но кто сказал, что именно это меня в ней и не привлекало?

Жизнь вообще остановилась для меня. В ней было нестерпимо тихо и уныло, не считая тех моментов, когда она садилась рядом, либо я наблюдал за ее выступлениями.

 

Тогда все было по-другому.

Сейчас тоже.

Та авария просто кинула Веру в мои объятья.

И я не знаю благодарить за это небо или проклинать его.

Но именно тот случай изменил всю мою жизнь, внес в нее новый смысл и краски, заставил по-другому посмотреть на мир. Для меня этот случай был откровенным счастьем, для нее — сплошной катастрофой.

 

Прошло почти полгода с того момента, когда я в последний раз видел, как она танцует, крутится вокруг шеста, заводит толпу.

Тогда она стояла на сцене и медленно покачивалась под последние аккорды тихо умирающей музыки, и улыбалась. Как египетский сфинкс, и нам и вроде бы не нам вовсе. Свысока. Чуть надменно, но при этом так отчаянно сверкая зелеными глазами, что устоять было просто нереально. Я внимательно смотрел на нее, будто что-то чувствовал, старался запомнить все, до малейшей детали. Тогда я не понимал своего внутреннего беспокойства.

Авария, в которую попала машина Веры, была действительно очень серьезной.

В тот вечер я пришел на работу и не увидел привычного пункта в вечерней развлекательной программе.

И когда на свой вопрос получил ответ, мир потерял для меня все краски.

В буквальном смысле слова.

Я от волнения потерял способность различать цвета.

Дорогу в больницу я не помню, и то что все вокруг потеряло свои привычные оттенки, тоже не помню.

В приемном покое пахло лекарствами, спиртом, и страхом.

Я просто физически ощущал запах собственного страха. В тот момент мне казалось, если Вера умрет я умру вместе с ней. Или по крайней мере вместе с ней умрет что-то у меня внутри. Я думал тогда что это — что — то будет очень важным.

 

Прошло еще несколько недель. Веру выписали из больницы.

За ней, кроме меня, никто не приехал.

Где же были те вереницы дорогих мужчин, которые смотрели на нее свесив языки, месяц назад?

Теперь она принадлежала мне.

Одинокая, без родителей, круглая сирота. После этой аварии от нее отказалась даже ее единственная родственница. Тетка, которая растила ее с 5 лет, просто молча повесила трубку, когда услышала о том – какой теперь стала Вера. Несмотря на то, что девушка регулярно отправляла ей большие суммы денег каждый месяц.

 

Я подхватил на руки легкое, сильно похудевшее тело девушки, и посадил в машину. Затем сложил в багажник ее инвалидную коляску с которой теперь она не расставалась. Моя старенькая лада, конечно не могла сравниться с теми машинами в которых она привыкла сидеть, но теперь у нее просто не было выбора. Я молча завел мотор, и мы поехали.

Остановился на перекрестке вместе со всеми.

Я теперь полагался на других.

Просто перестал различать цвета.

Комната, в которой я разместил Веру была большой и светлой. Хотя мне кажется ей в тот момент было все равно. Она молчала. Ее парализовало после аварии, напрочь отняло ноги, она не могла больше разговаривать, а еще. Теперь она действительно принадлежала мне.

 

Вы знаете, если конечно еще слушаете меня, прошел год с тех пор как в моей жизни случились эти перемены.

Я изменился.

Стал по-другому смотреть на многие вещи.

Может, повзрослел. Не знаю.

Я теперь часто гуляю.

Думаю.

Иногда сам не знаю, о чем.

Изменилось ли у меня отношение к Вере? Безусловно изменилось. Я сам без чужой помощи смотрю за ней. Готовлю есть, купаю, ношу на руках как ребенка. Я увидел Веру с другой стороны.

Не знаю нравиться ли мне это.

Иду по желтым листьям, мешаю их ногами, наслаждаюсь теплым днем.

Когда я сегодня уходил, Вера почти умоляла меня остаться.

Нет, вы не подумайте, она до сих пор не может говорить. Я даже не знал раньше что у человека, с такой бедой вместо рта говорят глаза.

Иногда она сидит в своем кресле, смотрит в окно, на падающие листья, проезжающие мимо машины. В такие моменты у нее как — то низко опускаются плечи.

Я подхожу к ней снимаю с кресла и укачиваю на руках совсем как ребенка.

Хотя, бывает, она останавливает меня взглядом, и не имея возможности оттолкнуть, пользуется единственным что работает безотказно – глазами.

Тогда я раздражаюсь.

Начинаю говорить всякие гадости, намеренно довожу ее до истерики. Я хочу, чтоб она принадлежала мне полностью, а она даже в таком беспомощном состоянии научилась держать меня на расстоянии.

Я думаю Вера очень привыкла ко мне. Почти год она никого кроме меня толком не видела, и это сблизило нас. Хотя порою я замечаю, бывает резко повернусь к ней, а она смотрит на меня такими злыми и ненавидящими глазами, полными боли, бешенства, неистового огня, опекающего даже на расстоянии. В следующий момент она закрывает их, и когда открывает снова, то перевоплощается в обычную, больную, искалеченную Веру.

Не знаю, как объяснить то что я теперь к ней чувствую, и можно ли это вообще назвать любовью.

А чем тогда?

Я не могу быть в дали от нее. Хочу ощущать эту полную от меня зависимость, и одновременно, часто гуляю один в парке, потому что не могу смотреть на нее безучастно разглядывающую трещинки на потолке. Я ловлю себя на том что специально делаю ей больно. Говорю гадости. Издеваюсь самым бесчеловечным способом, как будто пытаюсь доказать, что без меня она ничто и никто. Делаю это осознанно и специально. Боже я сам не знаю зачем, но и остановиться не могу.

Она больше не кажется мне ослепительно красивой. Цвет волос какой — то серый. Тот рыжий, почти фантастический оттенок ее волос больше не виден моему черно-белому зрению. Иногда я нахожу ее просто отталкивающей, но в следующий момент могу по полночи наблюдать как она просто спит. Как медленно поднимается и отпускается одеяло на ее груди.

Днем она подобно потухшей свечи, а ночью, во сне она перевоплощается в ту Веру, которую я знал год тому назад.

Вчера у нас случились первые признаки движения. Вера стала шевелить рукой и пальцами ног.

Врачи с самого начала говорили мне что она пойдет на поправку. На ноги, при специальной физической зарядке, она может встать уже через полгода после аварии.

Я не занимаюсь с ней.

Я не хочу, чтоб она ушла.

А встав на ноги, а может возобновив свою бывшую деятельность, и я уверен тогда она точно меня бросит.

Нет.

Я не зверь.

Я понимаю, что она догадывается о моих чувствах. Не зря говорят, что человек, который теряет одно из шести чувств, обостряет все остальные. Она чувствует меня, как собака настроение своего хозяина.

Вера уйдет.

Пройдет год, а может два, и она уйдет.

А вместе с ней уйдет и мое сердце.

Я ненавижу ее и обожаю одновременно.

Хожу сейчас по гравийным дорожкам в парке. Так тихо и красиво. Стал замечать, что иногда как в испорченном телевизоре начинаю различать цвета, но в следующий момент, они будто ускользают от меня. Наверное, я тоже иду на поправку. Прохладный ветерок шевелит мои немного отросшие волосы. Так приятно. Скоро сверну с дорожки и пойду домой. Там меня будет ждать Вера. Хотя нет. Не так. Она не ждет, у нее нет другого выбора. Только зависеть от меня, страдать тогда, когда я захочу ее помучить, как будто месть эта может что-то изменить в нашей жизни, прошлой или этой.

Я по-прежнему не буду помогать ей быстрее выздороветь. Не хочу видеть ее на ногах, под перехлестом мужских взглядов, независимую, гордую, недоступную.

Нет.

Я не зверь.

Просто я безумно люблю ее.

Как умею.

Не хочу отпускать.

Делить с кем – то…

Если нужно будет она навсегда останется со мной, я еще не придумал как, но обязательно подумаю, об этом завтра.

Завтра будет новый день.

Мой день.

Рядом с ней.

Женщиной моей мечты.

МОЕЙ ВЕРОЙ.

Scribbler